Ю. Стефанов следы огня - страница 17


Этот странно мерцающий сумрак!.. Только сейчас мне бросилось в глаза, что в этом шатре нет окон, какие-либо источники света тоже отсутствуют. Я не успел выяснить, каким образом достигается эта удивительная иллюзия нежных, позолоченных заходящим солнцем сумерек. Мелькнула мысль о следующих ингредиентах: где-то спрятана голубая лампа дневного света, подобная тем, какие используют фотографы; если подмешать немного красного и желтого от задрапированных коврами светильников, то в результате получится именно это ощущение летнего морского заката. Однако постепенно золотистый отсвет заглушило более глубокое зеленоватое мерцание; мне даже показалось, что освещение менялось в соответствии с теми оттенками настроения, которые принимала наша беседа… Впрочем, это мог быть и обман зрения!

Слуга в темной ливрее, из-под которой выглядывали безукоризненно начищенные высокие лаковые сапоги и галифе, бесшумно возник на пороге. В руках у него был поднос с чашками чернёного серебра. «Персидская работа», — констатировал я про себя.

В следующее мгновение монгол исчез, словно провалившись сквозь землю, оставив чаши с восточными сладостями на низеньком столике, стоявшем между мной и.княгиней; из вежливости я решился попробовать.

Вообще-то я не особенный любитель сладкого и предпочел бы хорошую сигарету, если уж русское гостеприимство непременно включает в себя угощение. Не без колебаний подхватил я двумя пальцами липкий деликатес и отправил в рот. Княгиня между тем перешла прямо к делу:

— Нуте-с, любезный друг, вы готовы? Я могу начинать урок? Думаю, вы ничего не имеете против, если темой моей лекции станет… Исаис Понтийская? Да будет вам известно, что великую богиню в иных регионах называют не Исида, а Исаис!.. Я вижу, этот факт повергает вас в изумление?

­ Исаис?! — вырвалось у меня; мне даже кажется, это был крик; я вскочил как ужаленный, с ужасом глядя на княгиню. Строго, как заправский профессор, нахмурившись, она легко толкнула меня на место.

— Это не более чем греческая вульгаризация имени Исида, и ничего сенсационного, как вы по всей видимости подумали, в этом нет. По мере распространения культа богини и расширения круга почитателей имя её претерпевало различные модификации. Естественно, не правда ли? Например, Исаис Чёрная, которую вы там видите… — княгиня указала на статую.

Я кивнул и невольно пробормотал:

— Восхитительно!

Княгиня, видимо, отнесла мою похвалу на свой счет, однако я имел в виду только что распробованный деликатес: горьковатый привкус миндаля приятно отличал это изысканное лакомство от обычного приторного псевдовосточного десерта. Я потянулся к чаше и взял ещё кусочек.

Княгиня продолжала:

— Разумеется, у Исаис Чёрной другое… ну скажем, другое культовое назначение, чем у египетской Исиды. В Средиземноморье Исида почитается как Венера, как богиня-мать, в этих областях она известна как покровительница чадолюбивых, в изобилии плодящихся плебеев. Явись наша Исаис Понтийская её поклонникам и…

Укол воспоминания был настолько неожидан, что я в замешательстве выпалил:

— Мне лично она явилась в крипте доктора Гаека в Праге, где я с Келли и Яной заклинал Зелёного Ангела! Это она парила над бездонным колодцем, своим истинным алтарём, как пророческий образ моих грядущих страданий. Чёрная вестида тотального негативизма, она явилась, чтобы обратить мою ненависть к Келли в любовь, а мою любовь к Яне — в ненависть!

Княгиня подалась ко мне:

— Как интересно! Неужели вы её уже видели, богиню чёрной любви?.. Ну что ж, тем проще вам будет понять парадоксальную природу Исаис Чёрной; начнем с того, что богиня царит в сферах иного Эроса, величие и мощь которого неведомы тому, кто не прошел посвящения ненавистью.

Моя рука непроизвольно дёрнулась к серебряной чаше; я ничего не мог с собой поделать: только бы вновь ощущать на языке горьковатую сладость экзотического лакомства. И вдруг — уж не показалось ли мне это? — странное изумрудное свечение затопило шатёр. Такое впечатление, словно я внезапно оказался глубоко под водой, на дне сумрачного подземного моря, или на каком-то корабле, затонувшем в незапамятные времена, или на острове, погрузившемся в глубины океана… И была ли то визуальная аберрация, или чёрная богиня действительно просвечивала сквозь живую плоть княгини из старинной кавказской фамилии, не знаю, но в то мгновение для меня стало очевидно, что стоящая передо мной женщина — Исаис Чёрная, заклятый враг Джона Ди и всего нашего рода, которая стремится дезориентировать одинокого пилигрима, чтобы в его сознании верх и низ поменялись местами и стезя, ведущая в небо, в сверхчеловеческое, обернулась для него дорогой в ад… А ледяная ненависть уже ползла по позвоночнику вверх, в затылочную часть моего мозга. Глядя на княгиню, я вспомнил о Яне, и гневное отвращение охватило меня.

Асайя Шотокалунгина, должно быть, читала в моей душе как в открытой книге, так как твердо посмотрела мне в глаза и сказала вполголоса:

— Похоже, я в вас не ошиблась, мой друг, вы способный ученик, схватываете все на лету; пестовать вас одно удовольствие.

— Да, да, я всё понял и хотел бы откланяться! — сказал я холодно.

— Какая жалость! А я как раз хотела поделиться с вами кое-какими сведениями!..

— Мне и так уже всё ясно. С меня довольно. Я… я вас ненавижу! — не дав ей договорить, неожиданно для самого себя выпалил я.

Княгиня вскочила.

— Наконец! Вот слово настоящего мужчины! Ещё миг — и победа будет полной!..

Никогда в жизни не испытывал я такого возбуждения, меня трясло как в лихорадке, даже голос охрип от ненависти:

— Моя победа совсем в другом: как бы вы ни старались обмануть меня, какими бы масками ни прикрывались — я вижу вас насквозь. Взгляните туда! — и я указал на каменную богиню кошек. — Вот ваше истинное лицо! Ваша прелесть и тайна! А зеркало и отсутствующий наконечник — это символы в высшей степени примитивной власти: тщеславие и соблазн, бесконечное — до отвращения! — заигрывание с отравленными стрелами Купидона!

Ещё многое в том же роде высказал я ей в запале; княгиня слушала с величайшим вниманием, даже иногда очень серьёзно кивала — так педагог, переживающий за своего любимого ученика, подбадривает его на экзамене, — потом подошла к чёрной статуе и, словно приглашая меня сравнить, с гибкой грациозностью приняла ту же позу. Усмехнувшись, промурлыкала:

— Вы не первый, мой друг, кто льстит мне, настаивая на известном сходстве между мной и этим великолепным произведением искусства…

Вне себя от ярости, я отбросил последние остатки приличия:

— В самом деле! Но, любезнейшая, мне трудно судить, насколько далеко простирается ваше сходство: на теле богини видны все самые интимные подробности, в то время как у вас…

Ироничная усмешка, гибкое движение бедер — и змеиная кожа падает к ногам княгини, переливаясь как пена, как легендарная морская раковина Афродиты…

— Так как, мой пытливый ученик, вы были правы? Ваши смелые гипотезы подтверждаются? Могу ли я польстить моему самолюбию, что не обманула ваших ожиданий — наверное, я могла бы даже сказать: надежд? Смотрите! Вот я беру это зеркальце. — Она взяла с книжного шкафа овальный предмет и продемонстрировала мне полированную зеленоватую амальгаму бронзового античного зеркала. — Кстати, как педагог должна вас поправить, вы очень поверхностно толкуете значение этого атрибута. Зеркало в левой руке богини символизирует отнюдь не женское кокетство, а, как вы и сами могли догадаться, точность всех мультипликаций человеческой природы как в сфере духовного, так и в сфере материального. Оно является символом того принципиального заблуждения, которое лежит в основе всякого инстинкта воспроизведения себе подобных. Теперь вы сами убедились, что наше сходство с богиней абсолютно, ибо мне, как и ей, не хватает в правой руке наконечника копья. Того самого, о котором я вас столько просила!.. И вы очень серьёзно ошибаетесь, если полагаете, что это атрибут блудливого плебейского Амура. Льщу себя надеждой, что ещё никому и никогда не давала повода заподозрить меня в пошлости. Надеюсь, вы, любезный друг, ещё сегодня узнаете на себе, что такое невидимое копье…

Нагая княгиня с самым естественным видом вышла из своей перламутровой раковины. Её чудесное, безукоризненно пропорциональное тело светло-бронзового оттенка, сохранившее свою целомудренную упругость, даже рядом с каменной Исаис выглядело настоящим шедевром. Брошенное на полу платье источало хищный аромат, по крайней мере мне так казалось; этот хорошо мне знакомый, щекочущий нервы запах пантеры в моём и без того уже перевозбужденном состоянии действовал просто оглушающе. Итак, в дальнейших подтверждениях не было нужды: идёт испытание моей силы, момент истины вынесет окончательный приговор подлинности моего призвания.

Непринужденно, с неподражаемой грацией — человеку уже недоступной, её можно встретить ещё только в невинном царстве диких зверей, — слегка опёршись о выступ высокого книжного шкафа, княгиня своим спокойным, удивительно мягким, бархатным голосом продолжала рассказывать о древнем культе Исаис Понтийской, о том, как он развился в тайной секте мифраического жречества.

«Яна! Яна!» — воскликнул я про себя, пытаясь заглушить тёмное, вкрадчивое благозвучие этого голоса, чарующего, несмотря на сугубо научный предмет лекции. Мне показалось, что образ Яны проплыл перед моими глазами в зеленоватой толще; она кивнула мне с печальной улыбкой и расплылась, рассеялась, растворилась в ленивом струении изумрудных вод… Она вновь, как и я сейчас, — «по ту сторону», на дне… Видение исчезло, и восхитительная близость обнаженной Асайи Шотокалунгиной, плавный, равномерный ток её речи окутали меня своими чарами.

Она говорила о мистериях понтийского тайного культа, посвященного Исаис Черной… После глубоких, напряженных медитаций, с чувствами, исступленными немыслимыми духовными оргиями, мисты, облаченные в женские одежды, приближались к богине женской, левой половиной своего тела и символически жертвовали ей свое мужское естество, бросая к её ногам серпы. И только слабовольные вырожденцы — в дальнейшем они уже не допускались к посвящению, путь адептата становился для них закрытым навсегда — в экстатическом галлюцинозе страшного ритуала оскопляли себя. Эти калеки на всю жизнь оставались в преддверии храма, иные из них, придя в себя через некоторое время и с ужасом осознав, осененные прозрением свыше, всю глубину своей духовной катастрофы, в которую их ввергло самозабвенное неистовство ритуального экстаза, кончали самоубийством, и их лярвы, их призраки, их лемуры составляли рабски преданную свиту своей черной, потусторонней повелительницы.

«Яна! Яна!!» — воззвал я вновь de profundis [Из глубины (лат.)] моей души, чувствуя, как ускользает моя внутренняя опора… Вспыхнул объятый пламенем деревянный кол, вокруг которого обвилась тяж`лая от спелых виноградных гроздей лоза…

Глас вопиющего в пустыне… Я слишком хорошо понимал, что Яна далеко, бесконечно далеко от меня; быть может, лежит, погруженная в глубокий сон, беспомощная, отторгнутая, отрезанная от какой-либо земной связи со мной.

И тут кипевшая во мне ярость обратилась на меня самого. «Трус! Вырожденец! Духовный кастрат, годный лишь на то, чтобы окончить свою жалкую жизнь подобно фригийскому корибанту! Приди в себя! Опомнись! Полагаться можно лишь на свои собственные силы! Ведь сознание своего Я и есть тот камень преткновения, из-за которого идет эта сатанинская схватка! Тебя просто хотят оскопить! Только твоё Я может тебя спасти, а все эти слёзные молитвы к матери и к другим манифестациям материнской сущности: жена, возлюбленная — они лишь переоденут тебя в женское платье, и ты так или иначе останешься жрецом кошачьей богини!..

Асайя Шотокалунгина как ни в чем не бывало продолжала:

— Надеюсь, мне удалось достаточно ясно дать вам понять, что в культе Исаис Понтийской особый акцент ставится на неумолимую жестокость инициатических испытаний, которым подвергается сила и стойкость неофитов? В основание этих мистерий заложена великая доктринальная идея о том, что лишь в обоюдной ненависти полов — собственно, она и есть мистерия пола — заключается спасение мира и смерть демиурга, а позиция Эроса, единственная цель которого — дальнейшее животное размножение, является изменнической по отношению к Я. Как учит тайная мудрость культа Исаис, то влечение, которому подвержен обычный человек со стороны противоположного полюса и которое он, унижаясь до спасительного самообмана, камуфлирует словом «любовь», по сути есть не что иное, как отвратительная уловка демиурга, предназначенная для того, чтобы сохранять жизнь этому плебсу, этой самодовольной черни, заполонившей земной шар. Отсюда вывод: «любовь» — чувство плебейское, ибо оно лишает как мужчину, так и женщину священного принципа собственного Я и низвергает обоих в соитие, из которого для креатур нет другого пробуждения, кроме как повторное рождение в тот же низший мир, откуда они пришли и куда возвращаются вновь. Любовь — это для черни, аристократична только ненависть!..

Глаза княгини пылали, одна из искр залетела в моё сердце… Последствия были те же, как если бы она попала в пороховой погреб…

Ненависть!.. Ненависть к Асайе Шотокалунгиной, словно белое остроконечное пламя ацетиленовой горелки, пробила меня с головы до пят. Она стояла передо мной нагая, подобравшись подобно гигантской кошке, готовой к прыжку, с холодной, непроницаемой усмешкой на губах; она, казалось, чего-то ждала…

Каким-то чудом мне удалось до некоторой степени унять бешеную пульсацию крови в висках, и я вновь стал обретать дар речи. С трудом процедил сквозь судорожно сжатые зубы:

— Ненависть! Это правда, женщина! У меня нет слов, чтобы выразить, как я тебя ненавижу!

— Ненависть! — прошептала она страстно. — Ненависть! Это ослепительно! Наконец, мой друг! Теперь ты на верном пути! Возненавидь меня всем сердцем твоим и всею душою! А то пока что я чувствую лишь какие-то тёпленькие флюиды… — И презрительная усмешка, от которой в моем мозгу взорвался раскаленный добела протуберанец, искривила её губы.

— А ну ко мне! — прохрипел я — на меня нашло какое-то затмение.

Похотливая волна прошла по стоящему передо мной телу, гибкому, сладострастному телу женщины-кошки.

— Что ты хочешь делать со мной, дружок?

— Душить! Душить хочу я тебя — убийцу, кровожадную пантеру, исчадие ада! — Дыхание со стоном вырывалось из моей груди, как будто стянутой стальными обручами. А в висках били сумасшедшие тамтамы: если я сейчас же, немедленно, не уничтожу эту хищную кошку, мне конец.

— Ты начинаешь доставлять мне удовольствие, дружочек; я уже что-то чувствую, — выдохнула она томно.

Я хотел было броситься на неё, но ноги мои словно приросли к полу. Необходимо выиграть время, успокоить нервы, собраться с силами! И тут княгиня вкрадчиво скользнула ко мне.

— ещё не время, дружок…

— Это почему же? — вырвался из меня полузадушенный шепот, хриплый от ярости и… вожделения.

— Ты всё ещё недостаточно сильно ненавидишь меня, — мурлыкнула княгиня.

В то же мгновение мой пароксизм ненависти и отвращения обернулся вдруг липким холодным страхом, который подобно мерзкой рептилии выполз из каких-то сумрачных глубин моего естества… И горло сразу отпустило…

— Что же ты хочешь от меня, Исаис?! — вскричал я.

И голая женщина спокойно ответила, приглушая свой голос ласковой, проникновенной интонацией:

— Вычеркнуть твоё имя из книги жизни, дружок!

Высокомерие вновь полыхнуло во мне, заставив отступить позорный страх; гнусное, парализующее волю пресмыкающееся уползло в свою сырую нору. Я усмехнулся:

— Меня?! Да я уничтожу тебя, ты… ты блудливая самка, вскормленная на крови замученных кошек! Я не успокоюсь, не отступлюсь и не собьюсь с твоего кровавого следа, пантера, который тянется за тобой, уже задетой пулей егеря! Ненависть, травля и меткий выстрел — всё это тебе, хищный зверь, в какой бы чащобе я тебя ни встретил, из какого бы логова я тебя ни поднял!

Впившись глазами в мои губы, княгиня буквально впитывала в себя каждое моё слово.

На какой-то невыразимо краткий миг вечности я потерял сознание…

Когда я страшным напряжением сил вырвался из летаргического забытья, княгиня была уже одета; опёршись на локоть, она, лёжа на диване, сделала небрежный жест в сторону находящейся за моей спиной двери…

На пороге, облаченный в ливрею, мертвенно-бледный и немой, как и все лакеи в этом заколдованном доме, с потухшим взглядом полузакрытых глаз, стоял… мой кузен Джон Роджер…

От ужаса у меня в волосах, наверное, фосфоресцировали огни Святого Эльма. Я даже слышал, как захлебнулся мой крик… Хотел встать и, не доверяя ногам, искал на что опереться… Вылезшими из орбит глазами ещё раз посмотрел на дверь… Определенно, то был обман зрения, что немудрено после такого нервного срыва: слуга, который всё ещё там стоял, хотя и был высоким блондином — единственный европеец среди этих жутких азиатских автоматов, — но моим кузеном… тем не менее… не являлся…

И тут я заметил ещё кое-что; не успев до конца оправиться от только что перенесенного потрясения, с какой-то тупой индифферентностью констатировал: в правой руке статуи Исаис Понтийской мрачно поблескивало что-то чёрное, острое, направленное вертикально вверх… Какой-то обломок…

Глазам своим не веря, я подошел к алтарю: наконечник копья! Сиенит… Такой же, как и вся статуя. И ни малейшей трещинки, камень сросся с камнем… Сплошной монолит… Казалось, атрибут никогда не покидал руки богини… И только теперь, когда я окончательно убедился, что это не галлюцинация, реальность очевидного обрушилась на меня как удар из-за угла: ведь ещё несколько минут назад в этих каменных пальцах не было ничего! Откуда же, чёрт возьми, взялся вдруг этот чёрный наконечник?!

Я попытался собраться с мыслями, но вошедший слуга отвлек меня.

Он что-то говорил, по-моему, докладывал о каком-то посетителе, княгиня как будто кивнула и отпустила его. Кажется, так. Потом моего слуха коснулся бархатный голос:

— Что это вы приумолкли, любезный друг? Вот уже несколько минут с отсутствующим видом смотрите в одну точку, а я из кожи вон лезу, стараясь чего-нибудь не упустить, донести до вас все местные оттенки древнего фригийского культа! Видно, далеко мне ещё до кафедры, если даже мой единственный слушатель и тот витает в облаках, да что там — просто засыпает посреди лекции. Как вам не стыдно, мой друг?

— Разве… разве… я?..

— Да, да, спали. Спали самым естественным образом, дорогой, спасибо, что ещё не храпели… — Княгиня снова рассыпала жемчужные бусы своего смеха. — Ну что ж, попробую обмануть задетое самолюбие, списав недостатки моего педагогического метода на нерадивость ученика, интерес которого к греко-понтийской культуре и искусству на поверку оказался не более чем коварным притворством. В общем, все мои старания помочь вам пропали даром…

Уму непостижимо, княгиня, — забормотал я. — Прямо голова кругом… Прошу вас, простите… но не мог же я до такой степени забыться… Вот и статуя пантероголовой Исиды… — Капли пота выступили у меня на лбу. Я полез в карман за платком.

— Пожалуй, здесь слишком жарко, — деликатно предупредила моё смущение княгиня. — Извините, дорогой друг, люблю тепло! Зато теперь вы, наверное, не будете против, если мы вместе выйдем к посетителю, о котором меня только что известили?

Я открыл было рот для недоуменного вопроса, но вовремя себя одёрнул: нечего сказать, хорош гусь, проспал всё на свете, в конце концов это уже просто смешно… Однако любезная хозяйка понимала меня без слов.

— В гостиной нас ждет Липотин. Надеюсь, вы не в претензии, что я согласилась его принять: он ведь наш общий знакомый.

Липотин!.. У меня было такое чувство, словно только сейчас я окончательно пришёл в себя…

При всём моём старании не смогу выразить это ощущение иначе или лучше, чем: как будто вынырнул из … Но где же то зелёное свечение, которое ещё мгновение назад заливало шатёр? Княгиня, отогнув край тяжелого келима, открыла скрытую за ним створку окна… И тут же тёплое послеполуденное солнце натянуло поперек комнаты веселую ленточку, сотканную из золотых пляшущих пылинок.

Отчаянным усилием и я сбросил — надолго ли? — гнетущую тяжесть проблем, вопросов, сомнений, обуревавших меня, и вместе с княгиней вышел в гостиную.

— Мне бесконечно жаль, — поднялся навстречу Липотин, — что я невольно нарушил интим вашей беседы, тем более что вы, моя прекрасная покровительница, если не ошибаюсь, впервые принимаете у себя этого странника, столь долго искавшего дорогу к вам! Однако убежден, кто хоть раз посетил сии волшебные чертоги, тот уже не упустит представившейся возможности побывать в них снова. Примите мои поздравления, дорогой друг!

Всё ещё во власти мнительного недоверия, я подозрительно всматривался в эту парочку, пытаясь обнаружить по какому-нибудь случайно брошенному взгляду либо многозначительному жесту следы тайного сговора, но тщетно: сейчас, при трезвом свете дня, в обстановке обычной европейской гостиной, княгиня снова была сама любезность — светская дама до кончиков ногтей, радушно принимающая у себя старого доброго знакомого; даже её великолепно сшитое платье при всей его элегантности мне уже не казалось таким экстравагантным, а изготовлено оно было, очевидно, из шелкового броката — конечно, весьма редкого и дорогого, но тем не менее вполне материального.

Быстро усмехнувшись, княгиня подхватила шутливую интонацию антиквара:

— Увы, Липотин, боюсь, у нашего друга составилось довольно неблагоприятное впечатление обо мне и моём доме. Вы только подумайте: хозяйка дома вместо того, чтобы развлекать гостя приятной беседой, заставила его прослушать целую лекцию. Разумеется, бедняге не оставалось ничего другого, как заснуть!

Смех, взаимные шутки оживили разговор. Княгиня взяла вину на себя, утверждая, что нарушила священные законы гостеприимства: забыла — да, да, забыла! — подать мокко; пусть господа будут снисходительны, приняв во внимание ту крайнюю степень растерянности, в которой она оказалась, когда обнаружила в своём госте подлинного и весьма искушенного знатока архаических культов, — а она-то, святая наивность, хотела щегольнуть перед ним своими случайными дилетантскими познаниями! Отсюда вывод: никогда не следует начинать лекции, не ублажив прежде свою жертву бодрящим напитком… Так, словно соревнуясь в остроумии, они весело болтали вдвоём. И я, вспомнив, какие фантазии одолевали меня в то время, когда хозяйка дома полагала, что её гость пребывает во сне, покраснел от стыда!

6794012024436947.html
6794220469033409.html
6794410737277224.html
6794546432115380.html
6794645101470127.html